Наверное, ни один цветок не удостаивался столь пристального внимания с древних времен. Независимо от того, какого он цвета, размера, выросший ли под бдительной опекой в элитной оранжерее или скромно растущий в горшке на подоконнике. И пусть вы любите дорогущие орхидеи или скромные ромашки – к ней вы не будете равнодушны. Потому что она – богиня… или Королева. Она – Роза…
Давным-давно жила та, которую Овидий назвал <юностью Востока> - царевна критская по имени Мирра. Было ей 15 лет от роду. Возраст нежный, хрупкий: Царская дочь древнего рода редкостной красоты. Мягкая белизна кожи, удлиненное лицо, чуть раскосые глаза, лукаво-дерзкий взгляд, легко переходящий в томно-кроткий. Изящество фигуры, плавность походки, врожденная грация: Да, эта женщина способна дать многое самому взыскательному мужчине. Только вот с женихами никак не ладилось - одни казались ей слишком грубыми, другие, наоборот, анемичными, а третьи уж очень воинственными. Царственным движением руки Мирра удаляла незадачливых соискателей, более смущенных ее красотой, нежели отказом.
Тихо уходила Мирра в девичьи покои, чтобы в одиночестве утолить свою печаль и унять мятущуюся душу. Не в богатых дарах, не в пышных титулах, не в красоте и благородстве лица виделся ей идеал сердца ее. Образ того единственного, кого любят до боли, до безумия, сливался у нее только о одним человеком – с царем Киниром, собственным отцом…
Мирра была отцовской любимицей, и Кинир проводил с ней все свое свободное время. Это стало каким-то наваждением! Она тонула и растворялась в чем-то совершенно непостижимом, от чего кружилась голова и путались мысли, а к лицу и груди поднимался жар, проступая то бледностью, то румянцем.
При всем этом царь Кинир красавцем не был. Среднего роста, плотный, слегка неуклюжий, с седеющей бородкой и жестким взглядом проницательных глаз.
Но любовь – скрытый образ. Что-то необъяснимое диктует свою волю и будит неистовую фантазию.
Знала ли Мирра об ужасе того, что позже назвали инцестом, о страхе кровосмешения? Разумеется... Правда, кровосмесительные браки существовали всегда. А оправдание они имели только в тех случаях, когда совершались на небесах. На земле же, хоть и грешной, они были недопустимы, преступны и смертельно опасны.
А любовные муки доводили Мирру до отчаяния. Всего два выбора было у нее: оказаться в постели Кинира или отказаться от своих чувств. И первый и второй путь были гибельными.
Она избрала первый.
Устроить дело взялась кормилица, сжалившись над сердцем девичьим.
Как-то в праздник Кинир вернулся домой опьяненный. Сведущая в любовных интригах кормилица сообщила ему о некой юной особе, жаждущей одарить царя своей любовью.
И свершилось! Они пели свою любовную серенаду, пока ночь не сменилась утром.
Когда Кинир понял, что натворил, ужас и гнев охватили его. Смерть Мирры от кинжала казалась неизбежной. Но другая судьба была уготована ей богами.
Убежала Мирра от разъяренного отца, скрывшись в густых лесах. Только вдали от дома ощутила она весь кошмар содеянного.
Дни сменялись ночами, недели месяцами, а Мирра как полубезумная одиноко скиталась в глухих чащах. А когда муки стали нестерпимыми, упала грешница на землю и взмолилась богам, прося любого, самого страшного наказания.
Некоторое время на небесах царило смущенное молчание. Согласно божественной милости просьбу падшего нужно выслушать и по возможности помочь несчастному. Тем более, что речь шла о преступлении на почве любви. А любовь, как известно, такая тонкая материя, что порой ускользает из рук самого Зевса.
Снисхождение было даровано. Мирре была уготовлена не обычная смерть, а дар преображения. Это означало то, что имя ее должно было храниться в памяти потомков вместе с сопутствующим преданием.
Задрожала Мирра, выдохнув слова благодарности. И вдруг в тот же миг ступни ее покрылись землей, из расщепленных ногтей пробился корень, на костях ног показалась белая древесная кожура. Грудь затвердела, высохла, превратившись в два темных нароста, покрытых мхами. Запульсировала прозрачным соком кровь, а руки распростерлись над землей, бессильно повисая тонкими ветвями. Из пальцев выросли листья, кожа набухла упругой корой.
Устала Мирра, присела, съежилась, прикрывая листьями живот, набухший от бремени. Застонало дерево, треснула кора и выпустила греховное бремя любви. Лишь только вскрикнуло дитя, как тут же подхватили его нимфы ручьев и источников, умастили его в траве мирровым соком – слезами матери – и ахнули в изумлении: младенца такой красоты еще не создавала человеческая природа. И было дано ему имя – Адонис. Быстро мужал он, восхищая богов и людей, и красоте его завидовали даже боги, признавая ее совершенной и на земле, и среди бессмертных.
Адонис не был простым смертным – он был иным. Он – сама Природа, лучистая, пряная, сверкающая красками солнца, цветов, травы и деревьев.
Лучше всех понимала это Афродита, богиня любви – первая жертва обаяния Адониса. Дочь Зевса пошла за прекрасным юношей неистово и отчаянно, презрев условности и людскую молву. И была она рядом с ним до последнего дня, до той минуты, когда во время охоты клыки раненого вепря вонзились в нежное тело Адониса. Кровь брызнула на листву...
...Смерть Адониса не была героичной. Охота была для него забавой, развлечением, не большим была для него и любовь Афродиты. Адонис не герой, а баловень судьбы. Поэтому случайная гибель Адониса среди такой же, как он, Природы, так же естественна, как и негероична. Если бы не одно обстоятельство – любовь Афродиты. Привязанность такой женщины любого человека, даже самого легкомысленного и праздного, превращает в героя. Не могла она оставить без следа и памяти свою единственную, самую восторженную любовь! Кровь любимого лучше всего подходила для увековечивания своих чувств.
И вырос на могиле Адониса цветок невиданный, стройный, магически пламенный, матово-нежный, стыдливо-томный и вызывающе страстный… Цветок , название которого на многих языках мира звучит почти одинаково – РОЗА.
В извечном соперничестве цветов роза еще в давние времена опередила лилию – цветок целомудрия, невинности. Но кроме нее, соперником «восточной красавицы» был лотос – растение древнее и благородное.
Чисто житейскую дилемму на тему «кто на свете всех милее» пытались разрешить не только люди, но и боги. И среди них Вишну и Брахма, высшие древнеиндийские божества. На первый взгляд их спор о превосходстве одного цветка над другим кажется малозначимым. Но диспут их гораздо глубже.
Итак, два божественных цветка лежали перед бессмертными.
За лотосом древность мироздания, огонь тысячелетий, – говорил Брахма. – Он творящая сила, связанная с женским принципом. Это лоно матери-вселенной, ее непреходящая слава.
За розой, – отвечал Вишну, – огромный, не менее творящий мир человека, история его воли и вдохновения. За ней лучшее из того, что произведено во вселенной – добро и милосердие.
Брахма: Лотос – вечное дыхание, солнце бессмертия. Он – опора мира.
Вишну: Нет цветка подобного розе. Она явлена человеку, чтобы поведать о пределах совершенства. Аромат ее во все века согревает мир.
Долго еще спорили боги между собой, и Брахма согласился с Вишну, отдав пальму первенства розе. Хотя, так ли это? Два божества просто умолкли, погрузившись в раздумье...
А путешествие розы продолжалось. В древности распространялась она от Персии через Фригию и Македонию до Греции и Рима. От мусульманских окраин до европейского Севера, куда она попала только в христианскую эпоху. Роза обрастала целым роем сказаний, стала желанным цветком. Ее ищут, к ней стремятся. Закружился, развеялся ароматный цветок по свету, засиял всеми красками радуги, затмевая посмертную славу Адониса. Венчанная Афродитой, роза и себя сделала божественным созданием. А когда ей и этого показалось мало, она наделила своей божественностью того, кто ее так сильно желал – человека.
Постепенно роза заполнила все сферы земного.
Святой Франциск бросился на острые шипы розы,чтобы искупить вожделение плоти.
Во время паломничества к небесам пророка Магомета капли его пота, падая на землю, превращались в розы.
Погибал соловей, влюбленный в цветок желаний, окрашивая его острые шипы и нежные лепестки кровью.
Розенкрейцеры вычерчивали свои мистические знаки, помещая розу в центр таинства.
Пылающее смертное ложе Заратустры внезапно превращалось в ложе из роз.
Лепестки розы воплощали радость, шипы – печаль, а весь цветок – славу.
Роза поселилась в монастырских садах и рыцарских замках, где ее берегли за высокой неприступной оградой.
Человеческая фантазия рисовала какие-то заповедные цветники, куда непосвященному пути заказаны. То, что не совсем доступно в реальной жизни, люди компенсировали в сказках.
Отъезжающий отец обещает дочерям подарки, а самая младшая заказывает цветок невиданной красоты. Отец в саду Чудовища. Сорвать розу – поплатиться жизнью, или дать выкуп в виде дочери. Девушка влюбляется в оборотня, а тот от ее любви превращается в прекрасного принца.
В славянских преданиях цветок этот Аленький. А в сказке А.Н.Афанасьева он никак не называется: дочь рисует его на листе бумаги и говорит: «Привези мне, батюшка, вот эдакой цветок!»
Образ розы расширяется до запредельных высот. Его можно только представить, но назвать невозможно.Он выше имени.
Языческая символика довольно быстро проникла в христианство, заново вспыхивая и одухотворяясь. Для христиан роза расцвела гораздо ярче, чем для греков, но и трагичнее.
Роза становится символом крови Христа, самого Христа страдающего. Именно в христианском толковании Христос до своего преображения был подобен розе в бутоне.
Подлинной вершиной поэтического и религиозного осмысления розы стал финал «Божественной комедии»Данте. В высшем плане неба поэт видит огромную пламенеющую розу, лепестки которой – души праведных, а высшая из них – Богоматерь. Весь рай – гигантская роза. Ангелы белоснежные с золотыми крыльями спускаются в розу, возвещая мир и любовь.
Между этой любовью и любовью Афродиты пролегли тысячелетия. Долгий извилистый путь совершили не только боги и люди, но и сама роза, оставшись при этом любимым цветком.
Русский философ и провидец прошлого века Даниил Андреев в своем метафилософском трактате <Роза Мира> поместил этот цветок в самое основание вселенной. У Андреева Роза Мира сравнима с опрокинутым цветком, корни которого в небе, а лепестковая чаша здесь, в человечестве, на земле.
В славянской традиции роза осталась цветком экзотическим, заезжим. Ей более привычны рута, калина, вишня, барвинок. Розу, как цветок, воспевали поэты, да и то, приноравливаясь к восточному колориту. Но когда поэту необходимо было передать высшее духовное состояние, глубину порывов души, он, конечно же, отождествлял эти чувства с розой, <эмблемой печали, эмблемой любви>.
Ну, а сейчас роза стала подарком, предлогом, случайностью, вещью. Одна - не в счет, разве что миллион...
Использованы материалы из книги "Магия ароматов"(сост.Е.К.Васильева и Ю.С.Пернатьев).
Версия для печати